Фрагмент неоконченной трагедии «Антигона» Вячеслава Иванова

 

'Die Grundrisse von Tragödien aufzusuchen, gewährt vielleicht ein nicht geringeres Vergnügen, als es dem Architekten bereiten muss, die von Gebäuden des klassischen Altertums durch Ausgrabung und Ausmessung zu erforschen'[1]

 

Вступительная    статья

 

Ивановская драматургия

 

   В Римском архиве Вячеслава Иванова недавно был обнаружен фрагмент еще не известной трагедии «Антигона», над которой он работал в 1924 году. Теперь число ивановских трагедий с тематикой из древнегреческой мифологии достигло четырех. Нам известна, хотя до сих пор еще мало исследована, трагическая трилогия «Тантал-Ниобея-Прометей». Слово «трилогия» здесь можно употребить только условно: был написан лишь «Тантал» (1904), задуманный как первая ее часть. «Ниобея» (начатая в тот же период) осталась неоконченной. Трагедия о Прометее, первая версия которой называлась «Сыны Прометея» (1915), а вторая просто «Прометей» (1919), не входила в первоначальный авторский план. В качестве драматурга Иванов написал также либретто для комической оперетты «Любовь - мираж?» (Баку, 1923), рукопись которого долго хранилась в Римском архиве и была опубликована только в 2001 году.[2] Наконец, в тридцатые годы он начал писать драму на сюжет из древнеиндийской мифологии «Наль и Дамаянти», но закончил только первое действие.[3] 

   В мировоззрении Вячеслава Иванова драматическое искусство занимает центральное место. С начала века он посвящает целый ряд статей театру вообще и трагедии в частности. Иванов стремится к осуществлению так называемого всенародного, «органического», искусства в форме музыкально-драматического действа. Под влиянием Ницше и Вагнера - хотя с фундаментально иной отправной точки в религиозных вопросах, касающихся театра - Иванов излагает свое видение театра будущего. Немногочисленные труды о трагедиях рассматривают ивановскую драматургию в основном с литературоведческой и философской точки зрения.[4] Однако, изыскания Иванова в области театра должны быть изучены также на фоне его филологических исследований.

   Можно говорить о двух главных периодах интенсивных занятий Иванова филологией. Первый из них - начало века, когда штудии эти достигли кульминации в его знаменитых Парижских лекциях о религии Диониса (1903). В 1904-ом и 1905-ом годах,  при посредстве присутствовавшего на этих выступлениях Валерия Брюсова, они были опубликованы в русских журналах «Новый путь» и «Вопросы жизни», а впоследствии составили книгу «Эллинская религия страдающего бога». Тогда же Иванов приступил к работе и над вышеупомянутой трилогией. Наш фрагмент «Антигоны» был написан в конце 1924 г., т.е. немного времени спустя после окончания книги «Дионис и прадионисийство» (1923), во второй период его научной работы над античными текстами, снова пробудившей в нем интересы драматурга. Иными словами, сочинение трагедий дважды было связано с интенсивной филологической деятельностью, и это обстоятельство оправдывает наше намерение обратиться именно к научной стороне творческой психологии поэта.

   По причине относительно малого объема дошедешего до нас фрагмента «Антигоны», общее представление об авторском замысле составить непросто. Основная часть фрагмента существует в беловом варианте и являет собой пролог и часть парода, вступительной песни хорa. Этот текст состоит из ста одной строки. Продолжение представляет собой стихотворные черновики со значительной правкой и набросок в прозе, который, видимо, послужил бы материалом для переложения в стихи. Кроме того, сохранился план развития действия, который мог бы дать представление о целом, если бы уже на раннем этапе своей работы над трагедией Иванов не отклонился основательно от первоначального замысла (как будет показано ниже).

   В первой части настоящей статьи я собираюсь подробно исследовать обстоятельства работы Иванова над «Антигоной». Во второй части я намерен сформулировать несколько предположений, касающихся авторского замысла, на основе дошедшего до нас фрагмента и скудных данных о филологической деятельности Иванова. Предвидя возражение, что такой подход может стать своего рода «гипотезой в пустоте», укажу на важность выявления научного лица Вячеслава Иванова. Идеи немецкого филолога Фридриха Велькера, которого он читал именно в это время, оказали прямое влияние на содержание и смысл нашего фрагмента. В третьей части я буду касаться философских проблем «Антигоны». Статью заключают сам текст[5] и комментарий к отдельным стихам.

 

Биографический контекст

 

   Прямых свидетельств о работе Иванова над «Антигоной» крайне мало. Лишь в дневниковых записях декабря 1924-го года трижды упоминается о намерении написать новую драму.[6] В сентябре этого года Иванов с детьми покинул Россию, чтобы поселиться в Риме. Первые месяцы пребывания поэта на новой родине отмечены новым порывом к стихотворчеству, после четырех бакинских лет, когда он занимался в основном наукой. В главных биографических свидетельствах об этом переходном периоде его жизни (имеются в виду 'Воспоминания' Лидии Ивановой[7], его разговоры  с Альтманом[8] и переписка с Ольгой Шор[9]) работа над «Антигоной» не упоминается).  Замысел возник, по-видимому, только к концу 24-го года. В записи от третьего декабря читаем: «Дома целый день. Углубляюсь в Велькера.[10] Можно ли создать Антигону?». Четвертого числа он записывает: «Целый день думал об Антигоне - и, кажется, бесполезно. Может ли она интересовать современность? Могу ли я вообще быть интересным, даже только приемлемым современности?». И, наконец, пятого числа: «Сегодня был в Biblioteca Nazionale[11] за филологическими справками, относящимися к Антигоне и Аргее».

   Судя по этим записям, состояние вдохновения, в котором Иванов находился при новой встрече с Вечным Городом, нашедшее выражение в «Римских сонетах», не сопутствовало ему при сочинении новой трагедии.[12] Дописав в первые дни декабря сонет 'Fontana delle Tartarughe' («Через плечо слагая черепах.»), он задает себе, однако, вопрос о смысле своего творчества вообще, потрясенный историческими событиями, свидетелем которых он стал. Иванова волнуют культурные последствия победы большевиков в недавно окончившейся гражданской войне и будущее духовной жизни на его родине. В том же дневнике он пишет: «Коммунизм - социальное выражение атеизма уже потому, что один он может быть суррогатом веры и на вопрос о смысле жизни дает ответ в терминах почти космических».[13] Несмотря на уверенное отверженение нового политического строя, эти дневниконые страницы наводят на мысль о серьезном творческом кризисе, без сомнения повлиявшем на судьбу предпринятой работы. В дневнике читаем: ««брожу как вол, ужаленный змеей», влюбившись в нелюбимый замысл, не могущий никого захватить». Поощрительные, или, скорее, утешительные слова Лидии Вячеславовны о том, что ценность искусства зависит не от «излагаемого в нем миросозерцания», а от его художественного достоинства, очевидно, не могли побудить Вячеслава Ивановича к продолжению работы над трагедией. В более широком контексте, быть может, весть о смерти Валерия Брюсова, который умер в Крыму осенью того же года, внушило  - или по крайне мере усилило -сомнение в совместимости его собственных художественных взглядов с тем, что происходило вокруг. В письме П. С. Когану от 21/Х 1924-го года Иванов пишет: «Как мало осталось нас, прежних символистов». [14] (Александр Блок умер в 1921-ом году, когда Иванов жил в Баку). Им даже ставится вопрос о смысле мифотворческого искусства вообще, хотя еще незадолго до того в Баку, в беседе с Альтманом, он утверждал: «Я /./ быть может, как никто из моих современников, живу в мифе - вот в чем моя сила, вот в чем я человек нового начинающегося периода».[15]

   Надо полагать, однако, что поэт не случайно задумался об Антигоне именно в данном историко-психологическом контексте, ибо указанный миф - парабола об отношениях индивидуума и государства - в этот момент должен был теснейшим образом соотноситься с его размышлениями. Традиционно в Антигоне воплощается идея одинокого голоса справедливости, восставшего против тоталитарной власти.[16]

   Следует также обратить внимание на один эпизод политической жизни тогдашней Италии. В сентябре 24-го года фашисты убили члена Коммунистической партии Казалини в отместку за убийство коммунистами известного фашистского деятеля Маттеотти в июне того же года. Из воспоминаний дочери поэта, Лидии Вячеславовны следует, что это событие произвело глубокое впечатление на ее отца.[17] В религиозной антропологии Иванова тема братоубийства занимает важное место. Как известно, братоубийство является одним из главных элементов Фиванского мифа: братья Антигоны - Этеокл и Полиник - убивают друг друга в сражении перед воротами осажденного города.

   Можно думать, что если бы к ситуации, занимавшей мысли Иванова, был приложим некий трагический сюжет, то таковым стал бы скорее всего сюжет «Антигоны».  Поэтому несколько удивляет сомнение поэта, выраженное в дневнике, по поводу своевременности этой темы. К сожаленио, как это явствует из имеющихся данных, Иванов прекратил работу над «Антигоной» вскоре после того, как перестал писать дневник, оборвавшийся на пятом дне, то есть в начале декабря, и больше к ней не возвращался. Тем самым имеющийся ее фрагмент оказывается последним «несозревшим» плодом его символистской драматургии, основанной на философской интерпретации античного предания.

 

Филологический контекст

 

   Первая половина 20-х гг, стала, как уже было сказано, важным и напряженным периодом в филологической деятельности Иванова. В Баку Иванов 22 июля 1921-го года защитил восемь глав из своей книги «Дионис и прадионисийство» в качестве докторской диссертации на кафедре античной филологии Бакинского Государственного Университета. Публикация всех двенадцати глав в форме книги осуществилась очень ограниченным тиражом в 1923-ом году.[18]

   Работа над той же темой продолжалась, однако, и после издания книги. Иванов сознавал, что за годы, когда он пребывал на переферии страны, он оказался отрезан от культурных центров Петербурга и Москвы и, следовательно, от доступа к новейшей, особенно западной, научной литературе. В Риме он немедленно взялся за исправления и дополнения к «Дионису и прадионисийству». Лидия пишет: «Вячеславу хотелось снешно узнать, что было найдено, что опубликовано западными учеными. Он возвращался к Четырем Фонтанам (т.е. на Via delle Quattro Fontane - Ф.В.) с тетрадками, наполненными бесчисленными выписками на разных языках».[19] Эти усилия, однако, так и не привели к публикации немецкого перевода исследования, на что Иванов рассчитывал в конце 20-х годов. Примечательно, что Лидия не связывает филологическую работу отца с сочинением новой драмы.

   Будучи еще в Баку, Иванов возобновил работу над переводом трагедий Эсхила, работу, начатую в 1908-ом году, когда Мейерхольд заказал ему перевод «Орестеи», но часто прерывавшуюся на протяжении последующих лет, полных исторических событий, и поэтому все еще не доведенную до конца.[20] В Баку Иванов переводил Эсхила по тексту немецкого издания Кирхгоффа, бывшего одним из его учителей в Берлине.[21] В переписке с Ольгой Шор мы читаем, что эта «драгоценная филологу книжка, без которой он не может работать» во время переезда Ивановых из Баку через Москву в Италию затерялась.[22] Из писем, однако, не ясно, над какими именно текстами он в это время работал.

   Лидия Вячеславовна в письме к приятельнице от 26-го октября сообщает, что ее отец намеревался тогда прибавить к своим эсхиловским переводам обширный комментарий в виде монографии.[23] Судьба проекта осталась неизвестной. Н.В. Котрелев считает, что «судя по всему, какого бы то ни было оформления этот замысел не получил, но говорил о нем Иванов со многими». Среди этих «многих» был Максим Горький, который в письме Иванову даже предложил помочь ему в издании будущей книги. В отличие от монографии об Эсхиле, о которой Иванов говорил со многими, замысел «Антигоны» им упоминается только в дневнике. Это свидетельствует, наверное, о колебаниях автора с самого начала и заставляет предполагать, что Иванов потратил очень немного времени на обдумывание своего замысла и работу над ним.

   Возвратимся к дневнику. Записи в нем проливают, хотя скромный, но не лишенный интереса свет на творческий процесс Иванова. Здесь «in nuce» становится ясно, что мифотворчество основывается не только на художественных или философских соображениях поэта, но и на том, что поэт отдает себе отчет о развитии мифологем в самой традиции античной словесности и учитывает связанные с этим филогические проблемы. В статье «О действии и действе», послужившей вступлением к трагедии «Прометей» (1919), Иванов в пишет: «Автор не заботился о неуклонном следовании античному канону, о том свидельствует романтическая форма его произведения».[24] В отношении «Антигоны» подобное заявление нуждалось бы в уточнениях, хотя и здесь автор также не просто «следует неуклонному античному канону», форма начатой им драмы отнюдь не настолько «романтическая», насколько, по его собственным словам, была форма трагедии «Прометей».

   Во-первых, в «Антигоне» поэт точнее следовал формальным пронципам античной драмы. Он пишет пролог и парод, состоящий из строф, систем и антистроф.[25] Во-вторых, его сообщение о походах в Национальную Библиотеку за «филологическими справками, относящимися к Антигоне и Аргее» и его чтение Велькера указывают на более ответственный подход к материалу с филологической точки зрения. Мифотворец, по всей видимости, старается соблюдать определенную верность преданию. Филолог и философ сотрудничают. Обратимся поэтому к работе филолога перед тем, как дать слово философу.

   Сочинением «Антигоны» Иванов вступает в диалог с рецепционной традицией античной литературы, и греческих трагиков в особенности. Первое место среди них, что касается сюжета «Антигоны», занимает, естественно, драма Софокла. Версия Софокла стала в конце концов самим известным вариантом мифа. Со времен немецкого идеализма драмы Софокла пользовались наибольшей популярностью. Среди них «Антигона» превосходила славой все остальные. Достаточно вспомнить замечательные интерпретации Гегеля,[26] где он подчеркивает диалектический смысл противоположных позиций, воплощаемых Антигоной и Креонтом, - индивидуума и государства. Но не только Гегель с глубоким почтением относился к драме Софокла. У других представителей немецкого романтизма и идеализма, напр. у Шеллинга, братьев Шлегелей, Гете и.т.д., мы тоже находим восхищенные отзывы об этой трагедии.[27] Общераспространенное мнение о превосходстве Софокловых драм царило до времен позднего романтизма, когда Вагнер и Ницше стали утверждать большую художественную значительность Эсхила.[28]

   Иванов следует второй традиции. Об этом говорят прежде всего его статьи, посвященные драматическому искусству. В эссе «Вагнер и дионисово действо» (1904) он замечает, что в Эсхиловой трагедии и комедии Аристофана присутствует соборное слово всенародного искусства; только при таком условии искусство может быть теургическим.[29] Соборное слово присутствует в в орхестре  ­- месте, где танцует и поет хор.[30] Для Ивановской теории и драматургии важно, чтобы хор играл центральную роль в драме, а не только комментировал со стороны происходящее на сцене - в позднейших трагедиях хоровые песни нередко вообще лишены непосредственной связи с действием. У Эсхила песни хора занимают значительную часть текста трагедии - в ранних произведениях даже наибольшую часть. После Эсхила хор теряет контакт с развитием сюжeта, в конце концов становится ненужным и исчезает. Кроме того, хор является, в ницшеанском смысле, музыкальным началом действа. После Эсхила, замечает Иванов, «музыкальное начало исчезает и самое действие отодвигается с орхестры на просцениум».[31]

   Такая оценка Эсхила не менялась на протяжении занятий Иванова и, вероятно, повлияла решение переводить именно трагедии Эсхила.[32]

   Отношение Иванова к Софоклу более сложно. В принципе можно ожидать, что он высоко ценит Софокла, хоть и в меньшей степени, чем Эсхила, подобно Ницше. Однако, в одном из многочисленных разговоров с Альтманом Иванов, имея в виду Софокловых «Царя Эдипа» и «Эдипа в Колоне», замечает: «Мне кажется что Софокл утратил уж чувство мифа, которое так хорошо постигал Эсхил».[33]

   Ивановская оценка Еврипида столь же неочевидна, он практически не делает по поводу Еврипида эксплицитных оценочных заявлений. Можно предположить, что по контрасту с его положительной оценкой Эсхила в отношении роли хора, чувства мифа, теургического хaрактера драмы и.т.д., он должен был бы, вслед за Ницше, относиться к Еврипиду отрицательно. Ницше критикует прежде всего использование Еврипидом принципа «deus ex machina» с целью разрешения трагической ситуации, усматривая в этом проникновение рационализма и натурализма в трагедию.[34] У Еврипида выступает на сцену повседневность; персонажи его ближе к софистам, чем к трагическим героям предшествовавших поэтов. Для Ницше это глубокое изменение в греческой культуре - последствие победы Сократа над древним, пессимистическим «amor fati», активным началом Прометеева богоборчества.[35] 

   Как бы то ни было, наличный корпус ивановских текстов не дает основания считать, что он разделял отрицательное отношение Ницше к Еврипиду (как он не разделял и ницшеанской враждебности к Сократу и Платону).

    В «Дионисе и прадионисийстве» Иванов неоднократно ссылается на Еврипидову трагедию «Вакханки», по-видимому, близкую его собственным интуициям в силу того, что в этой драме Дионис изображен  как бог, являющийся человеку в разных формах.[36] Более того, кажется, что существуют определенные связи между творчеством Еврипида и замыслом ивановской трагедии «Антигона».

   При анализе набросков «Антигоны» становится ясно, что Иванов стремился к разширению литературных источников. Он не хотел переосмысливать образец Софокла, как делал например французский писатель Жан Ануй в своей «Анигоне», но пробовал подключиться к Эсхилу, Еврипиду и традиции поздней литературы, на которую именно Еврипид долгое время оказывал решающее влияние.

 

Черновики (план, Манто и монолог)

 

   Кроме белового автографа Пролога и части парода, мы располагаем черновыми набросками: планом, или структурой, драмы, несколькими вариантами пролога, вариантами первой строфы и антистрофы парода, второй строфы парода, набросками в прозе к прологу и относительно большим в прозаическим монологом Антигоны.

   По всей видимости, предварительный план трагедии, т.е. обзор ее содержания, принадлежит к числу самых первых записей. Изначально трагедия была задумана Ивановым в соответствии с формальными требованиями поэтики классицизма, т.е. в пяти частях, или эпизодиях, чередующихся с хоровыми частями. Эпизодии в тексте пронумерованы. В других драмах Иванова нет подобного разделения.

   Кроме противопоставления позиций Антигоны и Креонта (см. в особенности указания «Речь Креонта / 2 Протест Антигоны. Altercatio.[37] / Угрозы Креонта»), ивановский проект имеет мало общего с развитием драмы Софокла. Разница видна уже в составе хора: у Софокла хор состоит из фиванских старцев, порицающих Антигону за дерзость пренебречь указом царя. По мнению некоторых комментаторов, это обстоятельство подчеркивает одиночество героини. [38] У Иванова - как в Эсхиловой трагедии «Семеро против Фив» - хор состоит из фиванских дев. Женские хоры в контексте фиванского мифа - как в «Финикиянках» и «Просительницах» Еврипида, подчеркивают скорее трагическую сторону войны и долг перед павшими родственниками, чем "raison dtat", позицию Софоклова хора.

   Другое отличие от Софокла, что Иванов, по крайне мере, если судить по плану, не использует любовной истории Антигоны и Гемона, сына Креонта. На Гемона он лишь один раз ссылается в черновом варианте второй строфы вступительного хора, где передаются слова Антигоны: «Юноша был, сватал меня / Рок мой ему.». Кроме того, знаменательно, что Иванов хотел ввести в свою драму Манто, дочь слепого фиванского пророка Тиресия. Ее роль в фиванском мифе проблематична. У Софокла ее нет. Она впервые появляется в «Финикиянках» Еврипида (сс. 838 и 953). Помимо ее присутствия в контексте традиции об Эпигонах, т.е. сыновьях героев, павших в борьбе под Фивами, она становится ярким драматическим персонажем в произведениях латинских писателей, касающихся фиванского мифа. Главные из них - трагедия «Эдип» философа-стоика Сенеки, где Манто выступает вместе с отцом в знаменитой сцене некромантии, и эпос «Фиваида» Стация, где она появляется в двенадцатой книге поэмы при подобных же обстоятельствах. Оба произведения написаны в I веке по Р. Х. Каким образом Иванов хотел разработать роль этого персонажа, выступающего рядом с «обязательным» Тиресием, остается неясным: Иванов больше не упоминает о ней.[39]

   При дальнейшем сравнении развития действия в ивановском плане со структурой драмы Софокла, поражает, что Иванов уделяет центральное место хоровому плачу. Трижды повторяется указание «тренос», оплакивание, как характеристика хоровой части. Здесь имеется в виду та часть трагедии, которая обычно обозначается термином «коммос», чаще всего последнее выступление хора, оплакивающего трагическое разрешение событий и гибель героя. Иванов, как становится ясно из его филологических трудов[40], видит в хоровом плаче корни первоначальной драмы. В ритуальном, экстатическим - дионисийским - оплакивании погибших героев, участники действа коллективно переживают скорбь и испытывают катарсис, феномен, который является также целью трагедии, по словам Аристотеля. Следовательно, можно предварительно заключить, что Иванов думал о драме, дионисийский характер которой был бы выражен в большей мере, чем, по его ощущению, в трагедии Софокла.

   Другой черновой набросок, который заслуживает нашего внимания - монолог Антигоны в прозе. Этой части нет в беловом автографе. Иванов часто сначала писал в прозе, чтобы потом текст переложить в стихи (ср. ниже: наброски пролога в прозе). Этот монолог, быть может, должен был войти во второй эпизодий: «Решение Антигоны. Спор с хором». В пользу нашей гипотезы говорит последнее замечание героини: «Поэтому мне сладко, что вы изгоняете меня, о девы!»

 

Дневник (Велькер и Аргия)

 

   В дневнике, как было сказано выше, Иванов пишет, что он погружается в чтение Велькера (F. G. Welcker, 1784-1868). По сию пору этот выдающийся немецкий филолог и крупный представитель «Altertumswissenschaft»'а девятнадцатого века прежде всего знаменит своим трехтомным трудом о греческой мифологии и религии 'Griechische Götterlehre' (1857-63).[41] В «Дионисе и прадионисийстве» Иванов несколько раз ссылается на эту основательную работу. В методологической двенадцатой главе, написанной после защиты диисертации, которая частично является обработкой второй главы из журнальной публикации «Эллинской религии страдающего бога» ,[42] ­Иванов определяет свою позицию по отношению к главным предшественникам и одобряет Велькеровский психологический подход к античной культуре как метод "вчувствования" ('Einfühlung').[43]По поводу метода с Велькером полемизировал Готфрид Германн (Gottfried Hermann, 1772-1848), один из самых влиятельных немецких филологов вплоть до Ульриха фон Виламовиц-Меллендорфа (Ulrich von Wilamowitz-Möllendorff, 1848-1931). Его филологическая школа была знаменита сугубо текстологическим подходом к античному материалу. Иванов, наряду со многими другими, считал этот подход односторонним. Метод Велькера воспринимается им, как важный шаг, хотя еще не решающий, в направлении Ницше, открывшего существо Дионисовой религии.[44]

   Велькер не только имеет великую заслугу в области истории греческой религии. Два более ранних его труда касаются именно истории и развития древне-греческой трагедии. В первой работе «Эсхилова трилогия «Прометей»» [45] 1824 г. он предпринимает реконструкцию содержания трилогии Эсхила о Прометее «Прометей-огненосец - Прометей-прикованный - Прометей освобождаемый», а затем обсуждает и другие трилогии того же поэта, из которых сохранилась одна «Орестея». Вторую работу Велькера - «Греческие трагедии в ракурсе эпического цикла» 1839-41 гг.[46] - можно считать продолжением монографии о трилогии Прометея. В трех томах автор рассматривает трагедии Софокла, Еврипида и более поздних авторов - пьесы других авторов не сохранились, - пытаясь осуществить реконструкции потерянных пьес в рамках трилогий на основе дошедших до нас фрагментов и свидетельств более поздних писателей. Обе эти работы, однако, по сравнению с «Götterlehre»'ом устарели, так как многие из разработанных в них гипотез оказались несостоятельными после находок новых фрагментов на папирусах. Критика Виламовица в этой связи немаловажна.

   С другой стороны, многое из предположений Велькера стало общим достоянием. Во-первых, к Велькеру восходит понятие о т.н. внутренне-связанной трагической трилогии. Велькер, полемизируя с Германном, утверждал, что Эсхил обычно писал пьесы, которые по сюжету составляют драматическую единицу. Единственная дошедшая до нас трилогия, следовательно, имела в его творчестве многочисленных предшественниц и последовательниц. Во-вторых Велькеровское сочетание критической филологии и интуиции оказалось плодотворным расширением германновского направления в науке.[47] Так или иначе, Велькер пользовался глубоким уважением Иванова.[48] В данном случае есть повод полагать, что Иванов опирался на два эти труда для филолгических справок, относящихся к его «Антигоне», чтобы подключиться к вариантам фиванского мифа у других авторов.

   Одно из редких упоминанй Антигоны в опубликованных самим Ивановым текстах характеризует ее как Эсхилову героиню, а именно: в статье «О существе трагедии» 1912 г., где речь идет о женском начале в трагедии и соответвующем значении женских персонажей. «Вспомним его (Эсхила - Ф.В.) Клитэмнестру, Кассандру, Антигону». Первые две - центральные героини «Орестеи», третья же выступает лишь как второстепенный персонаж в «Семерыx против Фив» Эсхила. Свидетельств о существовании отдельной трагедии Эсхила «Антигона» нет. Роль Антигоны в «Семерых» явилась предметом сложной филологической дискуссии, в которой для Иванова могла быть решающей позиция Велькера.

   Вообще говоря, фиванский мифологический цикл возник в глубокой древности. Во время эпиков (Гомера и Гесиода), предание свидетельствует о существовании разных эпических изводов фиванского цикла (один из них «Эдиподея»), бывших столь же распространенными, как и гомеровские «Илиада» и «Одиссея», два великих памятника троянского цикла. От этих поэм, в отличие от Гомерова эпоса, сохранились лишь скудные отрывки. Об Эсхиле известно, что он посвятил фиванскому циклу по крайней мере две тетралогии (состоявших из трилогии и сатировской драмы). От одной из них «Лаий - Эдип - Семеро против Фив - Сфинкс» (467 г. до Р.Х.), сохранилась только трагедия «Семеро против Фив».[49]

   Трагическая судьба Антигоны - и в связи с этим возможность интерпретации ее Ивановым как трагической Эсхиловой героини - могла состояться лишь в силу несгибаемого решения ее, вопреки приказу, предать погребению тело убитого брата Полиника. Как следствие, она приговорена к мучительной смерти. Время возникновения этого мифологического сюжета составляет, однако, предмет научной контроверсии, главным образом, касающейся фрагмента (строк 1005-1078) из последней части трагедии «Семеро против Фив».[50] Спорный фрагмент состоит из речи Вестника, в которой он сообщает о погребении Этеокла и отказе отдать последний долг Полинику, и последующего текста, в котором Антигона упорно сопротивляется этому решению, а хор фиванских женщин, после колебания, разделяется на два полухория, спорящих о судьбе тела Полиника. Драма заканчивается тем, что одно полухорие следует за Антигоной, другое же подчиняется приказу и уходит за сестрой Антигоны Исменой.

   Все это, по мнению большинства специалистов, является позднейшей вставкой.[51] Некоторые критики полагают даже, что обе сестры - Антигона и Исмена - не встречаются и вообще не упоминаются в оригинальной драме Эсхила.[52] Но каков был «consensus eruditorum» в науке первой четверти ХХ века, с которой Иванов был знаком? Что об этом думали Велькер и Кирхгофф, два филолога, трудами которых Иванов пользовался при обдумывании своей «Антигоны»? Издание Кирхгоффа  1880 г. (текст трагедии «Семеро против Фив» с критическим аппаратом) не ставит под сомнение подлинность ее окончания. Велькер считал, что новый сюжет (о судьбе тела Полиника), введенный в финал «Семерых», должен был разрешиться в утерянной трагедии, которой завершалась трилогия.[53] Однако, в 1848 г. было найдено описание содержания - т.н. гр. hupothesis - данной тетралогии, и выяснилось, что трагедия «Семеро против Фив»  как раз и составляла последнюю ее часть. Соотвественно, гипотеза Велькера оказалась спорной. Против нее выступал не в последнюю очередь Виламовиц.[54]

   К сожалению, Иванов перевел «Семерых» лишь до 777-го стиха, что не дает возможности судить о его позиции в дисскуссии по поводу финала трагедии. Тем не менее его настойчивый интерес к изданию Кирхгоффа и чтение Велькера во время работы над «Антигоной» наводят на мысль, что он мог скептически отнестись к аргументам Виламовица[55] и, доверяя собственной художественной интуиции, предположить существование сюжета об Антигоне уже во времена Эсхила, а тем самым, и аутентичность финала «Семерых». Это объяснило бы, например, замену хора «софокловских» старцев на хор «эсхиловских» дев в собственно-ивановском фрагменте «Антигоны».

   Намерение Иванова ввести в качестве действующего лица Аргею (гр. Argeia)[56] указывает, с другой стороны, на филологическую проблему, связанную с творчеством Еврипида, ключ к которой - все тот же Велькер. У Еврипида по крайней мере трижды встречается тематика фиванского мифа после гибели Семерых: в «Просительницах» (трагедия Еврипида совпадает по названию с пьесой Эсхила, но содержание их различно), в «Финикиянках» и в утерянной трагедии «Антигона». Для нас интересна только последняя драма. Велькер считал, что Аргея, дочь Адраста, царя Аргоса, и жена Полиника, должна была присутствовать в этой утерянной трагедии, о которой мы знаем из дошедших до нас фрагментов. Велькер был убежден, что сюжет этой трагедии был переложен Римским мифографом Гигином (2-й век по Р. Х.) (Hyginus, Fabula 72).[57] В Гигиновом варианте мифа, Аргея помогает Антигоне похоронить Полиника. Согласно Велькеру, эта ее роль является новаторством Еврипида.[58] Римский поэт-эпик первого века по Р. Х. Стаций продолжает, расширяет и, можно сказать, укрепляет сюжетную линию в двенадцатой песне своей «Фиваиды». У него обе женщины украдкой бросают труп Полинника на костер, где в это же время сжигается труп Этеокла. Таким образом они пытаются отдать близкому последний долг. Солдаты Креонта ловят Антигону, Аргее удается убежать (Theb. XII, 349 ff). Отметим, что и в данном случае гипотеза Велькера встретила сопротивление некоторых из его коллег.[59]

   В итоге можно предположить, что в трудах Велькера Иванов нашел «филологически ответственный» способ придать замыслу своей трагедии Эсхилов и Еврипидов колорит. Ориентация на Эсхила  проявляется в ранее нами отмеченной замене Ивановым хора старцев на девичий. В сторону этой же трагедии Эсхила указывает возвышенный характер пролога. Иванов, наверное, отдавал себе отчет в том, что в «Семерых» Эсхил впервые начинает драму прологом в иамбических триметрах.

   Введение Аргеи - персонажа, видимо, взятого у Еврипида, - могло обострить патетический характер драмы. То же касается Манто, дочери Тиресия. Обе женщины выступают в патетическом варианте мифа, который встречается у Еврипида, Сенеки и Стация. [60] Именно этот сюжет был популярен в эпохи Средневековья, Возрождения и барокко, так как соответствовал вкусу, предпочитавшему патетику диалектическому столкновению позиций двух сестер, которым открывается трагедия Софокла.[61] С его предпочтением пафоса логосу (в узком смысле) Иванов мог - через выбор состава хора, персонажей и предположительных сюжетных ходов - связать свой замысел с допросвещенческой традицией в освещении мифа о судьбе дочери Эдипа. По всей вероятности, таким образом он стремился ярче выявить ритуальный характер драмы как соборного погребального плача, начинающегося от оплакивания погибших у стен города и продолжающегося оплакиванием казненной Антигоны.[62]

 



[1] «Расследовать основы трагедий, наверное, доставляет не меньше удовольствия, чем то, которое получает архитектор, изучающий основы античных зданий с помощью раскопок и измерений» (нем.), F. G. Welcker Welcker, Die griechischen Tragödien mit Rücksicht auf den epischen Zyklus, Bonn 1839-41, Vorrede, p. IV.

[2] См. Archivio Russo-Italiano III - Vjačeslav Ivanov - testi inediti (a cura di D. Rizzi e A. Shishkin), Salerno 2001, pp. 49-132 (далее указывается как «Archivio Russo-Italiano III»).

[3] Вячеслав Иванов, Собрание сочинений, Брюссель 1971-86, Т. II (1974), сс. 171-89 (дальнейшие ссылки на это издание будут делаться с указанием тома (римской цифрой) и страницы (арабской)).

[4] A. Hetzer, V. Ivanovs Tragödie 'Tantal', München 1972; Ю. К. Герасимов, «Неоконченная трагедия Вячеслава Иванова «Ниобея»», Ежегодник 1980, сс. 178-203; M. Cymborska-Leboda, "O koncepcji tragedii dionizyskiej: Tantal Wiaczesława Iwanowa", Slavia 56 (1987) 2, pp. 153-61; D. Rizzi, La rifrazione del simbolo: teorie del teatro nel simbolsimo russo, Venezia 1988; D. G. Mureddu, "The tragedy Prometheus by Vjačeslav Ivanov", Vjaceslav Ivanov: russischer Dichter - europaeischer Kulturphilosoph (ed. W. Potthoff), Heidelberg 1993, pp.127-62; M. Cymborska-Leboda, Twórczość v kręgu mitu, Lublin 1997.

[5] Здесь я бы хотел выразить глубокую благодарность А. Б. Шишкину, Л. Н. Ивановой и А. А. Кондюриной помощь в текстологии при подготовке и публикации текста.

[6] См. В. И. Иванов, Собрание сочинений, Брюссель 1971-86, т. III, сс. 850-3 (далее как III и номера стрницы).

[7] Л. В. Иванова, Воспоминания - книга об отце, Париж 1990 (далее как «Воспоминания»).

[8] М. С. Альтман, Разговоры с Вячеславом Ивановым, Санкт-Петербург, 1995, (далее как «Альтман»).

[9] Archivio Russo-Italiano III, pp. 151-457.

[10] О Велькере речь будет идти ниже.

[11] Римская Национальная библиотека находилась в это время на Piazza del Collegio Romano, недалеко от первой Римской квартиры Ивановых на Via delle Quattro Fontane д. 172. Ср. Archivio Russo-Italiano III, pp. 167-8, n. 13.

[12] Ср. Воспоминания,  с. 139.

[13] См. III, 852.

[14] См. Р. Берд, Вяч. Иванов и советская власть (1919-29) - неизвестные материалы, Новое Литературное Обозрение № 40 (1999), сс. 305-31.

[15] См. Альтман, с. 61.

[16] Французский писатель Жан Ануй (Jean Anouilh) в своей «Антигоне» 44-го года перевернул традиционную концепцию. Общее исследование об интерпретациях мифа об Антигоне: G. Steiner, Antigones, Oxford 1984 (далее указывается как «Steiner»).

[17] См. Воспоминания, с. 132 и прим.

[18] Дальнейшие сведения о бакинских годах Иванова см.: Альтман, указ. соч.,; Л.В. Иванова, Воспоминания, глава посвященная Бакинским годам и Н. В. Котрелев, Вячеслав Иванов - профессор Бакинского университета в сборнике Ученые записки Тартуского Государственного Университета, вып. 209, Труды по русской и славянской филилогии, XI. Литератороведение, Тарту 1968, сс. 326-39; подробности защиты Иванова описываются на стрницах 328-9.

[19] См. Воспоминания, с. 140.

[20] Эта работа осталась, к сожалению, неоконченной. Иванов перевел «Орестею» («Агамемнон», «Плакальщицы» и «Эвмениды») полностью, только начало «Просительниц», «Персов» почти полностью, «Семеро против Фив» большей частью, а к «Прикованному Преметею» даже не приступал. Подробности см. Н. В. Котрелев, «Вячеслав Иванов в работе над переводом Эсхила». Статья опубликованна в первом издании ивановских переводов в серии «Литературные памятники», М. 1989, сс. 497-522 (далее как «Эсхил»).

[21] A. Kirchhoff, Aeschyli tragoediae, Berolini 1880. Ср. Archivio Russo-Italiano III, с..169, прим. 2.

[22] См. письмо к Шор от 29-го сентября и письмо Шор к Иванову от 9-го октября, Archivio Russo-Italiano III, сс. 168-72. Книга была ему подарена коллегой - античником и переводчиком В. А. Нилендером. Нилендер вместе с С. М. Соловьевым перевел Эсхилову трагедию «Прикованный Прометей». См. Эсхил, с. 515. Издание осуществилось Госиздатом в 1927 г. Иванов получил желанный экземпляр книги Кирхгоффа в период от 9 октября 1924 по 2 марта 1925 г. (его письма к О.А. Шор не позволяют определить точную дату) от Евсея Давидовича Шора, двоюродного брата Ольги Александровной, который в это время жил и работал над диссертацией в Фрейбурге. см. Archivio Russo-Italiano III, с. 173, прим. 2 и с. 176. Остается не совсем понятным, почему он так настаивал на использовании именно этого издания. Существовали и другие научные издания Эсхила, которые он мог обнаружить в Национальной библиотеке, куда часто ходил.

[23] См. Эсхил, с. 513, прим. 15 и 56; Archivio Russo-Italiano III, с. 169, прим. 3. О подобном замысле читаем у Альтмана: издать в целом три книги Эсхила, но не статьи к каждой трагедии отдельно: «Ведь у Зелинского (имеется в виду подготовленное Ф.Ф. Зелинским издание перевода Софокла, вышедшее в издательстве Сабашниковых - Ф.В.) его Софокл тонет в его статьях, хотя и то сказать, что статьи-то и наиболее здесь ценны. При всем уважении к эрудиции и таланту Фаддея Францевича нужно, оданако, сознаться, что перевод самый далеко не классический, на нем нельзя остановиться как на окончательном», Альтман, с. 63.

[24] См. II, 168.

[25] К подробностям метрики я вернусь позже.

[26] См. Steiner, с. 40 et passim.

[27] Там же, с. 3 ff.

[28] Там же, с. 68.

[29] См. II, 85; ср. II, 99.

[30] Спор о том, кого считать лучшим из древних трагиков, продолжается со времен античности. Эти дебаты комически представлены в «Лягушках» Аристофана, где Эсхил выигрывает соревнование.

[31] См. «Предчувствия и предвестия» (1906), II, 96.

[32]  В связи с первыми двумя трагиками (а также Аристофаном) в статье «Множество и личность в действе» (1920): «Здесь, и единственно здесь, мы встречаем совершенное равновесие между хоровым началом и началом зачинательной и действенной («героической») личности в драме» (II, 219)

[33] См. Альтман, с. 58.

[34] См. Fr. Nietzsche, Kritische Studienausgabe in 15 Bd. (Neuausgabe), München 1999: Die Geburt der Tragödie , сс. I, 99-102; Socrates und die Tragödie, сс. I, 533, 49 et. al.

[35] Ср. «Ближе к типам до-сократовской, до-критической поры, которую Ницше называл «трагическим веком» эллинства» (II, 90).

[36] См. «Эллинскую религию страдающего бога» по публикации «Фрагментов верстки книги 1917 г. погибшей при пожаре в доме сабашниковых в Москве», Эсхил, с. 327.

[37] Altercatio: спор между двумя персонажами, где автор часто употребляет прием т.н. стихомифии, быстрого чередования предложений.

[38] См. R. Jebb, Sophocles - The Plays and Fragments, Part III The Antigone, Amsterdam 1962 (3rd edition), intr. xxvii.

[39] Значение Манто для Иванова, быть может, состоит в том, что по античной традиции она связывается или даже отождествляется с Сибиллой. Но это лишь предположение. См. W. H. Roscher, Ausführliches Lexikon der griechischen und römischen Mythologie, Leipzig 1894-97, т. II ad. loc.

[40] См. ДиП сс. 70-6. В этом он следует предположениям филологов Нильсон (Nilsson) и Риджуэя (Ridgeway), с указанием последнего на гробницу или могилу как сценическое сосредоточие многих трагедий («Персы» и «Хоэфоры» Эсхила; «Аянт», «Антигона», «Эдип Колонский» Софокла; «Елена», «Гекуба» Еврипида)»; ср. ДиП, сс. 231-2.

[41] F. G. Welcker, Griechische Götterlehre, Göttingen 1857-63.

[42] См. Новый Путь, № 2, 1904, сс. 48 ff.

[43] См. В. Иванов, Дионис и прадионисийство, (изд. Алетейя), СПб. 1994, с. 261.  Для работы Иванова над  диссертацией особенного внимания заслуживает идея Велькера, не вполне точно истолкованная Ивановым, об этимологической связи между славянским корнем слова «земля» и греческим именем матери Диониса Семела (гр. Semele) (См. F. G. Welcker, Griechische Götterlehre, Göttingen 1857-63, т. I, с. 434 ff.; ДиП, с. 94, прим. 2). Эта ссылка, однако, не точна. Велькер не возводит Семелу к славянскому слову, как Иванов полагает. Иванов ссылается на Götterlehre (1, 434-6). Велькер там Семелу отождествляет с Великой Матерью, но выводит этимологию имени богини из греческого qemevlh или tav qevmeqla (основы). Предполагаемая связь со славянскими языками восходит к работам известного историка древне-греческого языка П. Кречмера (P. Kretschmer) (См. Aus der Anomia. Beiträge Carl Robert zur Erinnerung an Berlin dargebracht, Berlin 1890, s. 17 ff. и Einleitung in die griechische Sprachwissenschaft, Göttingen 1896, s. 241). Связь с славянскими языками и с фракийко-фригийским Dios Zemelo, словами найденными на гробницах, остается проблематичной.

[44] См. P. Müller-Vollmer, Dionysus Reborn: Vjacheslav Ivanov's Theory of Symbolism, Stanford 1984, сс. 99-100.

[45] F. G. Welcker, Die äschylische Trilogie Prometheus, Darmstadt 1824.

[46] F. G. Welcker, Die griechische Tragödien mit Rücksicht auf den epischen Zyklus (3 тт.), Bonn, 1839-41. Этот труд упоминается в «Дионисе и прадионисийстве»: с. 80, примеч. 1; с. 89, примеч. 2.

[47] О научной деятельности Велькера смотри.: Stefan L. Radt, Welcker und die verlorene Tragödie, в сборнике: F. G. Welcker - Werk und Wirkung (herausg. von W. M. Calder III et al., Hermes (Einzelheft), Stuttgart 1986, сс. 157-78.

[48] Но не только Иванова. В предисловии к трагедии «Царь Иксион» (1902) Иннокентий Анненский тоже упоминает вышеуказанное исследование Велькера о греческих трагедиях, хоть и не точно его именуя 'Die griechische Tragödie. См. И.Ф. Анненский, Стихотворения и трагедии, Ленинград 1990, с. 348 и примеч. на с. 597. Сопроводительный текст самого автора, «Вместо предисловия», перечисляет и другие работы, использованные Ивановым.

[49] Велькер предположил другой состав этой тетралогии, Об этом речь пойдет ниже. Ср..M. Griffiths, Sophocles Antigone, Cambridge 1999, с. 7 сл. (далее как «Griffiths») и вышеупомянутую статьо Котрелева о переводах Вячеслава Иванова. Несколько фрагментов печатаются в переводе М. Л. Гаспарова, Эсхил сс. 289-91.

[50] В тексте Кирхгоффа ст. 989 сл.; в текстax Меррэя (Murray), Пэджа (Page) и в тексте перевода А. И. Пиотровского ст. 1005 сл. (см. Эсхил, с. 231). Обсуждение этой текстологической проблемы выходит за рамки нашей задачи. О нумерации Ивановым эсхиловских стихов, основанной на тогдашних редациях текстов, по сравнению с сегодняшним стандартом см. Н. И. Балашов, Эсхил Вячеслава Иванова - двойной памятник культуры, Эсхил, с. 459.

[51] См. комментарий М. Л. Гаспарова к так называемому второму финалу «Семерых»: Эсхил, с. 531-6. Так называемый коммос Антигоны и Исмены (ст. 861-74 (по Гаспарову 861-73)) также считается поздней вставкой.

[52] См. Griffiths, с. 7 и примеч. 27. До Софокла, кроме Эсхила, о сестрах упоминают еще два поэта: Мимнерм (около 620 до Р.Х.) и Ион Хиоский (ок. 450. до Р.Х.). На основе этих упоминаний мы не можем, однако, утверждать, что уже тогда сюжет об Антигоне существовал в том виде, в каком он излагается Софоклом. См. R. Jebb, Sophocles - The Plays and Fragments, Part III The Antigone, Amsterdam 1962 (3rd edition), intr. ix.

[53] См. F. G. Welcker, Die äschylische Trilogie Prometheus, Darmstadt 1824, с. 365.

[54] См. U. von Wilamowitz-Möllendorff, Drei Schlussszenen griechischer Tragödien, Sitzungsberichte der preussischen Akademie, Berlin 1903, с. 436 сл; тот же, Aischylos Interpretationen, Berlin 1914, сс. 88-95.

[55] Иванов пишет о Виламовице достаточно критически, упрекая его в излишнем филологизме. Напр. ДиП, сс. 230-1, 240, примеч. 1. В более широком контексте Иванов отвергает критику Виламовица по поводу дионисийского восприятия трагедии у Ницше. О филологическм споре, вспыхнувшем сразу после опубликования «Рождения трагедии из духа музыки» см. K. Gründer, Der Streit um Nietzsches "Geburt der Tragödie: die Schriften von E. Rohde, R. Wagner, U. von Wilamowitz-Möllendorf, Hildesheim 1969.

[56] Ф. Мальковати ошибочно переводит '(...) per referimenti bibliografici relativi ad Antigona i Argeo'. См. Vjačeslav Ivanov a Pavia (a cura di Fausto Malcovati), Roma, дата публикации не указана, с. 10.

[57] F. G. Welcker, Die griechischen Tragödien mit Rücksicht auf den epischen Zyklus, Bonn, 1839-41, II, pp. 563-72. Ср. A. Nauck, Tragicorum Graecorum Fragmenta, Hildesheim 1964 (Фотографическое переиздание второго издания 1889 г. с Supplementum'ом, с. 405).

[58] F. G. Welcker, Die griechische Tragödien mit Rücksicht auf den epischen Zyklus, Bonn, 1839-41, II, p. 569.

[59] Напр.: 'Freilich kann die Geschichte des Hygin so schwerlich das Argument einer Tragödie sein: weder es ist glaublich, dass ein Tragiker Argeia als Helferin Antigonens einführte, wenn sie nachher für das Stuck gar nicht mehr in Betracht kam, (.). См. Sophokles Antigone (erkl. von F. W. Schneidewin und A. Nauck, Berlin 1913), p. 34.

[60] Данте упоминает Антигону, Деифилу (другую дочь Адраста), Аргею и Исмену, основываясь на Стации (см. Чистилище XXII, 110-1). По средневековому преданию, Стаций обратился к христианству. Следовательно, он пользовался, как и Вергилий, который еще был anima naturaliter christiana, глубоким уважением флорентийского поэта. Ср. P. Davidson, The Poetic Imagination of Vyacheslav Ivanov, Cambridge 1989, сс. 41-3.

[61] См. Steiner, сс. 146 и 157-8.

[62] В подтексте, быть может, имеет значение и то, что Аргея является дочерью Адраста, в терминах ивановской теории прадионисийских культов - одного из главнейших воплощений (ипостасей) страдающего бога Диониса. Культ оплакивания Адраста Иванов тесно связывает с возникновением трагедии. См. ДиП сс. 70-6.